Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

«Ключевой синдром нашего времени – отсутствие стыда за происходящие события»


Фото: meduza.io

Александр Асмолов о трагедии в Керчи

Все мы хороши в мастерстве псевдоаналитики, гневного обличения и непонимания, что мир заблудился в поисках смысла и перешел границу варварства и расчеловечивания.

Когда задумываешься о произошедшем в Керчи, то понимаешь, что спешка в диагностике ситуации приведет к тому, что мы начнем вбрасывать в сознание сотни объяснений, но все равно не сможем понять всего масштаба трагедии.

Она произошла в Керчи. Она происходит и в других городах России, и в мире. Она происходит в нас и с нами.

Когда я думаю об этой трагедии, чувствую боль. Потому что ключевой синдром нашего времени – отсутствие стыда за происходящие события.

Замечательный мыслитель Юрий Карякин, аналитик Достоевского, как-то бросил следующую фразу: «Отсутствие стыда за прожитое – это конец нас как личностей. Так называемая чистая совесть – это чаще всего просто плохая память».
Collapse )

В нас день за днем, час за часом вытравливается человек.

Через эту ситуацию личностной драмы каждого в этой стране я и воспринимаю трагедию, которая произошла в Керчи.

И в заключение – информация к размышлению для всех. По данным социологических опросов в 2017 году страх бессмысленности жизни опередил в развитых странах даже страх смерти!
promo mka март 17, 2017 10:18 9
Buy for 20 tokens
Сто лет назад Россия лишилась царя. Сначала отрекся Николай II, а так как сына ему было жалко, и интересы семьи оставались для него превыше всего, то отрекся сразу и за наследника, переложив без предупреждения корону на брата. Младший брат последовал примеру старшего... Хаос нарастал, люди жили…

Год назад отошел ко Господу Алексей Петрович Арцыбушев



Алексей Петрович Арцыбушев,
писатель, художник, бывший узник ГУЛАГа, внук министра юстиции и министра внутренних дел Российской Империи Александра Алексеевича Хвостова


Моя биография

Я родился в 1919 году в с. Дивеево, у стен Дивеевской обители, рядом с которым прошло мое детство. Дед мой П.М. Арцыбушев был нотариусом Его Величества, и много благодетельствовал Дивеевской обители. Уйдя в отставку, переехал в Дивеево. Две его дочери ушли в монастырь и окончили жизнь одна в схиме, другая в мантии. Второй мой дедушка, Хвостов Александр Алексеевич, был министром юстиции и внутренних дел в правительстве Государя Императора Николая II. Его жена, по смерти мужа, по благословению старца Алексия Зосимовского приняла постриг с именем Митрофания. Её дочь Екатерина, после смерти матери приняла постриг с именем Евдокия. Мать моя, по смерти моего отца, в 1921 году, овдовев в 24 года, приняла тайный постриг в Даниловском монастыре с именем Таисия. На монашество ее благословил старец Алексий Зосимовский, а духовным наставником ее был архимандрит Серафим (Климков), в схиме Даниил. В Дивееве ее духовным отцом был владыка Серафим (Звездинский), у которого я был посошником, когда мне было семь лет.

В 1946 г. я был арестовал по «церковному делу непоминающих», после ареста священника Владимира Криволуцкого. За 8 месяцев следствия на Лубянке я прошел все круги ада, которые я описываю Вам в своем обращении. Решением ОСО я был приговорен к 6 годам ИТЛ, с последующей вечной ссылкой за полярный круг. Приговорен я был, как сказано было в решении ОСО, «За участие в антисоветском церковном подполье, ставящем своей целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране». Не правда ли смешно, если бы не было так грустно? Хорошо, что не расстреляли! После реабилитации в 1956 году я стал членом Союза Художников СССР.

Спустя много, много лет я написал и издал восемь книг о невыдуманных мною, а пережитых событиях: «Милосердия двери», «Сокровенная жизнь души», «Горе имеем сердца», «Саров и Дивеево. Память сердца», «Матушка Евдокия. Самарканд, храм Георгия Победоносца», «Возвращение» и др.

Collapse )

А здесь можно посмотреть запись видеоинтервью с ним 2013 г.
Часть 1: «Так было заведено»; Часть 2: «Меня выручал Бог»; Часть 3: «Спаси от наглой смерти»; Часть 4: «Мера компромисса».

КЕМЕРОВО: прощание с иллюзиями



Этот текст взят из ФБ. С автором его полностью согласен.

Трагедия бывает настолько громкой, сильной, разящей...

А что было до нее? Вроде мы были не войне, вроде в течении нашей жизни всё нам казалось таким обычным и обыденным. Вроде мы ко всему привыкли, на многое махнули рукой, занялись нашим маленьким семейным счастьем. "Ведь всё равно вокруг все воруют, врут друг другу, пытаются заработать и думают о себе". В стране стабильность. В народе привычный дурдом. В головах хаос и туман. В новостях - успехи оружия и спорта, и всё это - назло проискам врагов. За столом родственники и друзья пытаются чем-то развлечь друг друга, поднять настроение и поддержать градус гордости за самих себя. А как без этого? Мы еще ничего! Мы всем покажем! Наши хоккеисты! А наши лыжники!
А мы сами-то что? А мы сами-то где?

Мы снова и снова пытались приподнять самих себя в своих глазах, в байках за столом. И махали рукой на то, что видим в себе и в нашем народе, и пытались в уголке построить семейное счастье. И вот эта реальность зла - равнодушия, халатности, сребролюбия, воровства, неправды - настигла нас и наших детей в самом этом уголке, в нашей "хате с краю". Пожар и боль…

Collapse )

Крестопоклонная. Половина пути



Противоположности нередко сходятся. Так и здесь - в образе креста сошлись жизнь и смерть. Но это не просто точка встречи, это точка преодоления. И крест стал знаком победы Жизни над Смертью. Оттого так прекрасен и удивительно верен древний образ креста процветшего.

Collapse )4.

"Я новый человек. У меня передовые взгляды. Я хочу устроить рай на земле и никак не меньше..."



Кто мы? Наверное, трудно сегодня найти более актуальный вопрос. Им задается Феликс Разумовский, продолжая цикл своих программ "Кто мы? 1917: Переворот? Революция? Смута?" Цитата из 1 части вынесена в заголовок поста. На рубеже XIX-XX веков таких новых людей стало немало. Что получилось потом? "Весь мир до основания..." - и попытки создания "новой общности". А затем - руины. Что возникнет на них?..

Collapse )

"Быть отчетливым и отчетным в своей мысли – это залог духовной свободы и радости мысли"



Этот год принес удивительный интерес к истории собственного рода. Многие вокруг узнали уже немало о своих предках, как светлого, так и не очень. Можно задуматься, какое это имеет отношение к нам сегодняшним? Для о. Павла Флоренского это были понятия одного ряда: забота о сохранении прошлого и умение качественно жить в дне сегодняшнем. И правда - неряшливость в слове и мысли неизбежно влечет потерю памяти... Вот пара фрагметов его "Завещания" (Моим детям: Анне, Василию и Кириллу, и Олечке – на случай моей смерти):

Collapse )

Москва. 1921 .III. 19–20. Ночь у В.И. Лисева.
Суббота под воскресенье

12. ...Много-много хочется написать мне вам. Приходят вереницы мыслей и чувств, но нет ни времени, ни сил записывать. Вот одно, что особенно настойчиво просится к записи:
Привыкайте, приучайте себя все, чтобы ни делали вы, делать отчетливо, с изяществом, расчленно; не смазывайте своей деятельности, не делайте ничего безвкусно, кое-как. Помните, в «кое-как» можно потерять всю жизнь, и напротив, в отчетливом, ритмическом делании даже вещей и дел не первой важности можно открыть для себя многое, что послужит вам впоследствии самым глубоким, может быть, источником нового творчества. <...> Кто делает кое-как, тот и говорить научается кое-как, а неряшливое слово, смазанное, не прочеканенное, вовлекает в эту неотчетливость и мысль. Детки мои милые, не дозволяйте себе мыслить небрежно. Мысль – Божий дар и требует ухода за собою. Быть отчетливым и отчетным в своей мысли – это залог духовной свободы и радости мысли.

«Все новое»: почему выжившие пострадали не меньше, чем убитые


Ольга Александровна Седакова

«Все новое»
Доклад на конференции «Духовные итоги революции в России: коллективный человек и трагедия личности»

Ольга Александровна Седакова о последствиях революции в России: «Эта жестокость вошла в нас, даже если мы оказались только ее свидетелями. Я не встречала среди соотечественников-современников человека благодушного: то есть, не только не злого, но и не раненого злобой…»

Мы все в эти дни говорим о том, что произошло в России (или произошло с Россией) 100 лет назад. Для меня (как, я думаю, для всех, собравшихся здесь) нет ничего, как это называют, «сложного», «неоднозначного» в том, как назвать октябрьские события. Это начало конца и допетровской, и послепетровской России (концом этого конца многие считают годы «перелома хребта» крестьянству, последнему «дореволюционному» сословию: с дворянством, купечеством, духовенством, чиновничеством, мещанством, старой интеллигенцией покончили быстро). Это начало неслыханного Горя, это Катастрофа России. День скорби по всем убитым, изгнанным, поруганным, лишенным «и веселья, и доли своей». Но выжившие – по-своему – пострадали не меньше, чем убитые. Ведь террор большевицкого типа направлен не на своих прямых жертв: они для него были только средством запугать остальных, всех, кому выпало родиться на этом пространстве. Террор носил педагогический, воспитательный характер. Может быть, это поможет нам как-то иначе увидеть «необъяснимость» выбора тех, кого режим уничтожал. Читая расстрельные списки, мы не можем не удивляться: а этого-то за что? Верный вопрос здесь будет «не за что», а «зачем». Одного дворника 60 лет забрали – все дворники будут поосторожнее и т.п. Об «образцовом», педагогическом смысле бессудных расстрелов и расправ открыто писал Ленин в письмах времен красного террора.

Собираются и оглашаются факты, каждый из которых приводит в ужас, истории частных жизней, каждая из которых поражает. Почему же уже известного и оглашенного недостаточно для того, чтобы не продолжать перекладывать гирьки: а зато космос, урбанизация, ГЭС и т.п.? Я думаю, по причине той антропологической катастрофы, о которой мы говорим. Создан человек, который может сказать: «Так было нужно». Нужно было уничтожать невинных, разрушать страну, насаждать гуманитарное и религиозное невежество, осуществлять из поколения в поколение отрицательную селекцию населения…. Нужно.

Такого человека не было нигде. Его воспитали в лагерях перевоспитания, в общенародных шельмованиях «предателей» и т.д., и т.п.

Я говорю именно об октябрьских днях, о перехвате власти неизвестной еще истории силой, идеократической партией.

Собственно о революции (а она надвигалась с 1902 года) другой разговор. Революции происходят, когда какой-то предел несправедливости перейден, когда обиженных настоящим положением вещей слишком много, и их обида требует мести, и мести беспощадной (о новом слое люмпенства, которое ни перед чем не остановится и сметет цивилизацию, пишет Л.Н. Толстой в деревенских очерках 1910 года). И – с другой стороны – когда у многих людей есть планы того, что можно сделать, и хорошо сделать: и они понимают, что при настоящем положении дел ничего из этого сделать невозможно. Когда слишком многим нечем дышать. В эту духоту ворвется гроза.

И еще: когда слишком мало любят то, что у них есть. О красоте погибшей России заговорили, когда ее не стало. Красоту православия почувствовали в огне гонений.

Революцию, общий огромный переворот всех устоев страны, нельзя судить иначе как ураган или грозу, как тектонический слом. Взрывается слой культуры, и на свет выходит глубочайшая архаика, время кочевников, живущих добычей и разбоем. Всего оседлого как не бывало. На сцене истории являются люди, столетиями исключенные из участия в истории (более 80 процентов российского крестьянства). Они хотят крайнего, «всего нового», небывалого царства справедливости. Эта «музыка революции», смутно религиозная, вдохновляла Блока и художников авангарда.

Но октябрь – это совсем другое. Конечно, легко об этом говорить задним числом – и трудно предвидеть современникам (хотя и они порой предвидели: ср. «Несвоевременные записки» М. Горького), но все последующее было уже предрешено, когда власть оказалась в этих руках. Эта власть провозгласила себя абсолютнее любого абсолютизма (диктатура), непогрешимее любого религиозного авторитета («единственно верное учение»). Всякий диалог с обществом был сразу же отменен. Законность отброшена. Насилие всех видов легитимировано. Власть решает, кому жить на этой шестой света, а кому не жить. Верующим, например, не жить. Жестокость романтизируется и даже освящается («святая злоба» Блока, «святые убийцы» Хлебникова). Беспощадность – положительное, похвальное слово. Рассуждение и словесное обоснование отменены:

Ваше
слово, товарищ маузер.
Ноги знают,
чьими
Трупами
им
идти.
Маяковский.

Ничто из совершенного партией не подлежит обжалованию. Сразу же создается особая тайная полиция, карательная, с безграничными полномочиями, с которой не сравнится и гестапо. Сразу же выясняется, что качество, талант, подготовка ничего не значат в сравнении с лояльностью. Этим готовится дорога к тотальной власти посредственности. К мартирологу лучших ученых, художников, да и вообще профессионалов.

Эта жестокость вошла в нас, даже если мы оказались только ее свидетелями. Я не встречала среди соотечественников-современников человека благодушного: то есть, не только не злого, но и не раненого злобой. Он выглядел бы среди нас как марсианин. В Европе встретить таких не чудо.

В дореволюционной России, несомненно, тоже: «любить было легче, чем ненавидеть», как вспоминает Пастернак. В советское и постсоветское время любить куда труднее. Уважать – тем более.

Старый московский священник говорил мне: «Молитесь, чтобы не потерять уважение к людям. У нас это возможно только чудом».

Итак, власть объявила, что она «творит все новое» (здесь, конечно, узнают эту цитату?). Она исполняет вековые мечты «униженных и оскорбленных» (узнаете?), всех труждающихся и обремененных…

Правда, после того, как врагов мы уничтожим, а всех других перевоспитаем.

Утопические лозунги привлекали к себе не только наивных «новых» людей. Против них нечего было сказать и людям исторически опытным. Старый мир рухнет, и будет новое небо и новая земля.

Когда все люди будут братья
и каждый милиционер
(Д. Пригов).

Приговский образ милиционера и есть тот самый новый человек. Он честный, добрый, хороший. Чего-то в нем, правда, не хватает… извилин, что ли…

Новый человек, над которым работала партия и которого получила – необъятная тема. Я коснусь только одного: опустошения этого человека от того, что составляет собственно человеческую, не «милиционерскую» жизнь. П. Тиллих, философ ХХ века, описал три фундаментальных тревоги, присущие человеку. Тревога смерти, тревога вины, тревога бессмысленности. Conditio humana. Так вот, «советский человек» от всех этих трех тревог был избавлен. Тревоги личной вины он не знал (ведь он не сам, он только исполняет чужую волю: «нас так учили»). Про смерть ему думать было запрещено, так что тревогу смерти и смертности он узнавал разве что при роковом диагнозе. А бессмысленность? Какая бессмысленность! Смысл дан ему партией и ее учением. Верный и непобедимый. Смысл и «правое дело». В каком-то смысле он облагодетельствован. И в этом соблазн парарелигиозной системы власти

Но не кажется ли вам, что это безмятежное создание – какое-то другое существо, чем человек в любые времена?

Тиллиховские тревоги входят в ту часть человеческого опыта, которую он называет «мужеством быть». Я назвала бы еще три, по меньшей мере, глубочайших тревоги (ибо они волнуют человека по-другому, но не меньше, чем «тревога вины). Их также не должен был знать «новый» советский человек. Это тревога тайны; тревога глубины; тревога красоты. Для меня они очень близки по смыслу. В их присутствии происходит жизнь человека. Это его задание: жить ввиду тайны, ввиду глубины, ввиду красоты. Эти тревоги входят в то, что можно было бы назвать не «мужеством», а «радостью быть».

И здесь мое безнадежное повествование о происшедшем прервется некоторым просветом. Какими бы инструментами власть ни лишала человека контакта и даже догадки об этих вещах, их сила оставалась непочатой. Услышав какую-то музыкальную фразу, человек обращался в буквальном смысле – переводил взгляд от рукотворного убожества – и видел тайну, красоту, глубину. И это оказывалось сильнее, чем его страх и вынужденное невежество.

Источник

...чтобы ничего не было мертвого, вещного, неодухотворенного



Не забывайте рода своего, прошлого своего, изучайте своих дедов и прадедов. Старайтесь записывать все, что можете, о прошлом рода, семьи, дома, обстановки, вещей, книг и т.д. Старайтесь собирать портреты, автографы, письма, сочинения печатные и рукописные всех тех, кто имел отношение к семье, к роду, знакомых, родных, друзей. Пусть вся история рода будет закреплена в вашем доме и пусть все около вас будет написано воспоминаниями, так чтобы ничего не было мертвого, вещного, неодухотворенного.
Collapse )