Кирилл Мозгов (mka) wrote,
Кирилл Мозгов
mka

Негромкое, но деятельное противостояние тоталитарной системе

Нет ничего пронзительнее простых слов, которые произносит живой, стоящий перед тобой человек, чья жизнь достойна написания книги. Но он просто рассказывает, рассказывает о том, что пережито, но что сейчас, наверное, даже трудно себе в полноте представить...

Преображенское содружество малых православных братств
Негромкое, но деятельное противостояние тоталитарной системе

На конференции «Равнина русская» дочь священномученика Михаила Шика Елизавета Михайловна выступила с докладом «Жизнь семьи православного священника при сталинском режиме»


На конференции «Равнина русская» дочь священномученика Михаила Шика Елизавета Михайловна выступила с докладом «Жизнь семьи православного священника при сталинском режиме»

Прошедший 2012 год был знаменателен для нашей семьи двумя памятными датами: исполнилось 75 лет со дня гибели нашего отца — расстрелянного священника отца Михаила Шика и 70 лет со дня смерти нашей мамы — Наталии Дмитриевны Шаховской-Шик. Об их жизни, которая мне кажется одним из вариантов духовного сопротивления, я и попытаюсь рассказать.

Оба они к началу переворота 1917 года подошли молодыми, но уже более или менее сложившимися в духовном отношении людьми. Отец — Михаил Владимирович Шик, 1887 года рождения, из состоятельной еврейской семьи, к этому времени окончил Московский университет по специальности «Философия и общая история» и прослужил в армии все годы Первой мировой войны — сначала, по здоровью, в тыловых частях, а между Февральской революцией и Октябрьским переворотом — в действующей армии. Занятия философией и годы интеллигентского богоискательства открыли ему православие, а неоднократные столкновения с большевиками на солдатских митингах, где они своей демагогией будоражили полуграмотную солдатскую массу, показали ему их истинное лицо. Отказавшись после мучительных колебаний от участия в братоубийственной гражданской войне и решив для себя: «против большевика бери не ружье, а школьную книжку», Михаил Владимирович в 1918 году оставил разваливающуюся армию и крестился — тогда, когда множество православных по рождению людей отвергли Бога. В том же году они обвенчались с нашей будущей мамой.

Мама — Наталия Дмитриевна Шаховская, 1890 года рождения, дочь князя Дмитрия Ивановича Шаховского, одного из основателей кадетской партии, не придававшего никакого значения своему княжескому титулу. В отрочестве и ранней юности она очень болезненно переживала социальную несправедливость и горела желанием «перевернуть мир». Повзрослев и вновь обретя (уже на взрослом уровне) утраченную было детскую веру, она поняла, что «переворачивать мир не нужно, потому что его уже давно перевернул Христос» и «нам нужно только ежедневно, ежечасно и ежеминутно переворачивать свой мир, чтобы пробиваться сквозь лживый покров видимого облика мира и разоблачать самый тонкий из обманов — обман своей “ячности”». По образованию она была историком — окончила Высшие женские курсы в Москве.

Вступая в брак, они видели свою будущую жизнь более как служение, чем «счастье для себя».

Супруги поселились в Сергиевом Посаде, и Михаил Владимирович вместе с о. Павлом Флоренским, искусствоведом Ю.А. Олсуфьевым и другими преданными Церкви людьми работал в Комиссии по сохранению памятников искусства и старины Троице-Сергиевой лавры, а также преподавал историю и психологию в Сергиевском педагогическом техникуме (позднее — институте); там же работала и Наталия Дмитриевна. В 1922 году родился долгожданный первенец — Сергей (Фото 1). Общим духовным отцом супругов Шик стал старец Зосимовой пустыни иеросхимонах Алексий (ныне прославленный преподобный Алексий Зосимовский). По его рекомендации Михаил Владимирович в июле 1925 года был рукоположен в сан дьякона Патриаршим местоблюстителем митрополитом Петром (Полянским). В ноябре — декабре того же года была арестована большая группа духовенства во главе с митрополитом Петром, в том числе и дьякон о. Михаил. К тому времени в семье было уже двое детей (в 1924 году родилась Машенька) и ожидался третий. (Я родилась через два месяца после ареста отца) (Фото 2).


Фото 1. Михаил Владимирович и Наталья Дмитриевна Шик с первенцем


Фото 2. Наталья Дмитриевна Шик с детьми. 1926 г.

«Как утешительны эти наши импровизированные службы в тюрьме и в пути. Кругом гомон, брань, смех. Но не так ли в обычной жизни мы, выплывая из волн житейской суеты, стараемся оторваться от нее, чтобы сосредоточиться в молитве?»

После полугода тюрьмы папу вместе с несколькими священнослужителями и мирянами, проходившими по тому же «делу митр. Петра», отправили в административную ссылку в г. Турткуль — административный центр Каракалпакской автономной области. Этап длился больше полутора месяцев — с длительными остановками на многих пересыльных пунктах. Трудности этапа преодолевались молитвой. Вот один отрывок из дневниковой записи отца:

«В Самарканде жел.-дор. власти отказались прицепить наш арестантский вагон, т. к. этап наш очень немногочислен — 5 арестантов и 8 конвоиров. (Среди арестантов один епископ, один протоиерей и один дьякон. — Е.Ш.). <…> В вагоне перед Чарджуем тихонько пели всенощную с акафистом Богородице по случаю завтрашнего празднования Казанской иконе Божией Матери. Как утешительны эти наши импровизированные службы в тюрьме и в пути. Кругом гомон, брань, смех. Но не так ли в обычной жизни мы, выплывая из волн житейской суеты, стараемся оторваться от нее, чтобы сосредоточиться в молитве?»

В Турткуле ранее сосланные туда же священнослужители уже создали домовую церковь, где служили Литургию. Вновь прибывшие включились в церковную жизнь (Фото 3).


Фото 3. О. Михаил в Турткуле. 1926 г.

Через год, 12 июня 1927 года, в день Св. Пятидесятницы, о. Михаил был рукоположен во иерея архиепископом Симферопольским и Таврическим Никодимом (Кротковым). В это время в Турткуле находилась и наша мама, приехавшая «на побывку» с пятилетним Сережей. Освободившись из ссылки в начале 1928 года и едва успев к рождению сына Дмитрия — «турткульского мальчика», о. Михаил вначале служил в Воскресенско-Петропавловской церкви г. Сергиева, затем под угрозой нового ареста перебрался с семьей в подмосковное Томилино на Казанской железной дороге. Оттуда он ездил в Москву, где служил в разных храмах. Как пишет С.М. Голицын в своей книге «Записки уцелевшего», отец Михаил Шик «был очень известен по Москве как замечательный проповедник и вдумчивый философ» (Фото 4). Со своего последнего места официального служения — храма Св. Николая у Соломенной Сторожки отец вместе с настоятелем храма — о. Владимиром Амбарцумовым ушел за штат в связи с отказом поминать митрополита Сергия (Страгородского) как местоблюстителя Патриаршего престола при живом и не сложившем свои полномочия Митрополите Петре (Полянском). Этот шаг, как мне видится, был вызван не личным неприятием митр. Сергия, а протестом против действия властей, фактически назначивших местоблюстителя, и тем самым грубо вмешавшихся в сакральную жизнь Церкви.


Фото 4. Дети. 1929 г.

После этого оставаться в Томилине было, видимо, небезопасно. (После нашего отъезда отца искали — приходили к соседям папиных родителей и спрашивали о нем). Выбрали для устройства город Малоярославец, районный центр Московской области, в 120 км от Москвы по Киевской железной дороге. Это был «город 101-го километра», где селились люди, прошедшие ссылку и не имевшие права жить в Москве и других крупных городах. Чудесным образом в 1931 году был куплен дом — к папиным родителям пришел человек и принес давно безнадежно забытый долг — ровно ту сумму, которую просили за дом (Фото 5). Одна из четырех комнат дома стала папиным кабинетом и местом служения Литургии. (Антиминс у него был, как мне представляется, от епископа Серафима (Звездинского) — тоже из «непоминающих»). На жизнь отец зарабатывал переводами технической литературы; мама тоже занималась литературным трудом — писала или переводила книги для детей и юношества о путешественниках, ученых, изобретателях — людях, бескорыстно увлеченных своим делом, мужественно преодолевающих препятствия. (Последняя книга — о знаменитом физике Майкле Фарадее, написанная нашими родителями вместе и вышедшая в 1937 году, была потом дважды переиздана — в 1947 и 1968 годах).


Фото 5. Дом семьи Шик в г. Малоярославце


Фото 6. Улица в г. Малоярославце, на которой жила семья Шик

Из Москвы (в основном поздно вечером, чтобы не привлекать внимания) приезжали духовные дети, приходили и некоторые из местных жителей. Хорошо помню Самуила Аароновича — очень уважаемого в городе часовщика, вероятно всерьез верующего иудея, который не раз приходил к нам и они подолгу сидели с папой в его кабинете, видимо разбирая Священное писание. В результате папа крестил Самуила Аароновича у нас дома, тайно от его семьи.

В Малоярославце мы жили не совсем «как все». В школу с 1-го класса никто из нас не пошел — кто пошел в 3-й, кто в 5-й класс, после домашней подготовки. Ни пионерами, ни комсомольцами мы не были (сестра Маша рассказала недавно, что мама ходила к директору школы и как-то об этом договорилась). В кино в нашем городе мы не ходили, так как кинотеатр был устроен в закрытом Успенском соборе, и наши родители не хотели, чтобы мы участвовали в осквернении храма. Уже когда папы не было с нами, мама отказалась выписывать «Пионерскую правду», так как видела во сне, что папа выговаривал ей за эту подписку, «потому что каждый выписывает газету своей партии, а это — не наша партия». Мы огорчились (газета была интересная), но не спорили.

Мы очень весело праздновали церковные праздники. Кроме богослужения (на Рождество и на Пасху, а иногда и на Крещение — ночного), у нас всегда была Рождественская елка (в те времена елка на Рождество была запрещена как «вредный пережиток».

Вообще я не помню серьезных конфликтов с родителями, хотя нас совсем не баловали — у всех детей были свои обязанности: участие в уборке дома, работа в огороде и саду, уход за коровой, рубка на зиму капусты, чистка снега и т.д. Все это делалось, в основном, без принуждения — дружно и весело. У папы были свои требования к нашему распорядку: он не терпел утреннего «разгильдяйства» — долгого и несобранного вставания; считал вредным чтение даже хороших книжек по утрам, в дообеденное время; не разрешал садиться за стол полуобнаженными — мальчикам в безрукавых майках, девочкам — в сарафанах. Перед едой, конечно, молились, так же как утром и вечером.

Родители сами направляли наше чтение — папа привозил из Москвы книги, в основном русских и зарубежных классиков, по вечерам нередко читал нам вслух. Мы в это время рукодельничали. (Так была прочитана трилогия А.К.Толстого «Иван Грозный», «Царь Федор Иоаннович» и «Борис Годунов»). По воскресеньям, если не уезжал в Москву, отец читал и разбирал с нами Слово Божие.

Мы очень весело праздновали церковные праздники. Кроме богослужения (на Рождество и на Пасху, а иногда и на Крещение — ночного), у нас всегда была Рождественская елка (в те времена елка на Рождество была запрещена как «вредный пережиток». Елка стала «новогодней» только начиная с войны). За елкой мы ходили в лес поздно вечером и возвращались в темноте, а дома плотно занавешивали окна на улицу, чтобы не было видно украшенной елки. Украшения мастерили сами — они тогда, естественно, не продавались. На Пасху, кроме традиционных яств, было развлечение — катание яиц (старая народная забава). В большие праздники нам разрешалось «прогуливать» уроки. Мама писала в школу записку, что у Лизы (Маши, Сережи) болела голова и с улыбкой говорила: «Это не ложь — они считают, что религия — дурман, вот голова и болит».

В школе нашу «непохожесть», конечно, замечали, но относились скорее с уважением, чем враждебно. Учились мы все хорошо и отшельниками не были — участвовали во всех школьных мероприятиях: в спектаклях, в кружках, в спортивных соревнованиях, помогали отстающим одноклассникам, занимались по линии «ликбеза» с неграмотными городскими женщинами (таких тогда было еще много).

Уже когда отца не было с нами, мама бережно сохраняла домашний уклад. Свои «педагогические установки» она четко сформулировала в 1940 году в письме к Арсению — папиному племяннику и маминому крестнику. Окончив Педагогический институт в Москве, он преподавал математику в нашей школе и жил у нас. Мама использует письмо, «чтобы не посвящать в это детей». Она просит «не приглашать девочек в кино», поскольку для нас это — осквернение храма; предупреждает, что не хотела бы, чтобы дети слушали радио (если Арсений его проведет) без разбора, а слушали бы только хорошую музыку и только если можно прослушать вещь с начала и до конца. Если «немного послушать и бросить… даже хорошая музыка не может пойти на пользу, потому что воспринимается слишком поверхностно и это… ведет к снижению вкуса». Из игр мама всячески одобряет шахматы, но возражает против карт «как игры более азартной, чем осмысленной». И, наконец, «безусловно должен быть освобожден от всяких развлечений вечер субботы и под большие праздники, который мы можем посвятить Богу». (В такие вечера мы обычно читали вместе краткое последование всенощной или же читали что-то доступное нам из духовной литературы). Мама пишет: «Соблюдение установленных праздников и распорядков — один из важнейших моментов всякой религии, так как по законам нашего земного существования все духовное должно иметь свою форму. И если мы детей к этому не приучим, то дадим им только ту абстрактную бесформенную ”религиозность”, от которой наша интеллигенция так легко скатилась к полному безбожию» И дальше: «…путь к воспитанию в детях твердых нравственных правил и устойчивой внутренней дисциплины ведет через трудное и скучное». (Как этого сейчас не хватает нашим детям!)

Мама недвусмысленно выражает свое отношение к школьной программе в записке к Борису Ивановичу — это был один из «невольных» жителей Малоярославца — театрал, немного литератор; он часто бывал у нас, ходил с нами в лес и на речку, читал нам что-то вслух. Мы звали его «дядя Боряка». Мама пишет ему в 1939 году: «Борис Иванович, чтение Маяковского меня огорчило: стихи его все же озорные, грубые и лживые, но могут увлечь силой и выразительностью. Неужели недостаточно пичкать детей в школе Горьким и Маяковским, чтобы надо было то же «прорабатывать» дома? Я употребляю огромные усилия, чтобы привить детям вкус к другой культуре, менее бьющей в глаза, но более истинной»… (Борис Иванович оправдывается, тоже в записке, что читал Сереже и его товарищу Лене поэму «Ленин» по их просьбе, так как они проходят ее в школе, а чтение учительницы было им непонятно).

…в общий вагон пригородного поезда, где сидела мама, два конвоира ввели папу, которого тоже везли в Москву. Они сидели в разных концах полупустого вагона и не только обменивались взглядами, но писали друг другу на запотевшем стекле.

Однако, при неприятии существующей государственной системы, мама оставалась патриоткой своей родины — России. Во время войны она никак не разделяла пораженческой позиции некоторой части нашей интеллигенции, пострадавшей от советской власти. Запомнился один эпизод из того времени, когда Малоярославец в течение двух с половиной месяцев находился в зоне немецкой оккупации. Среди малоярославецких знакомых был некий Владимир Александрович, часто бывавший у нас в доме и имевший свои претензии к власти. Когда немецкие войска в конце декабря 1941 года готовились спешно покинуть наш город, Владимир Александрович решил уходить с ними. Он пришел попрощаться — в немецкой форме и с автоматом. Бабушка, увидев его в окно, ушла, сказав, что не хочет подать ему руку, а мама строго спросила, указывая на его автомат: «Что же, Вы и в своих стрелять будете?» Он уверенно ответил: «А они мне — не свои». Сестра Маша, бывшая свидетельницей этой сцены, помнит, что мама отчеканила: «Уйдите – сейчас же – из – моего – дома!». И этот большой вооруженный человек как-то весь съежился и тихо вышел.

Еще характерно для мамы, что она никогда не могла оставаться равнодушной к нуждам других, хотя и самой жилось нелегко. Еще в Сергиевом Посаде, с тремя детьми и сосланным мужем, она непременно делилась чем могла с теми, кому было еще хуже: выделяла из присланных папой денег 5-10 рублей то семье сосланного друга папы — священника о. Сергия Сидорова, то еще кому-то, а одно время ежедневно находила тарелку супа для С.И. Истоминой, муж которой был на Соловках. Сидоровым посылали посылки в Муром уже на моей памяти, так как участвовали и мы с Машей — шили мешочки для крупы. А когда в голодную военную зиму после немецкой оккупации нас спасала от голода конина (мы с Димой выискивали за городом замерзшие туши убитых лошадей и привозили на санках большие куски), мама, не обращая внимания на наши с Димой (увы!) неодобрительные взгляды, щедро делилась этой кониной с одной непрактичной знакомой, у которой было двое детей младше нас.

Отца арестовали в феврале 1937 года. Мне только что исполнилось 11 лет. Вероятно, в разговорах родителей уже присутствовала какая-то тревога, полусознательно ощущавшаяся нами. Накануне я видела странный сон — мы с мамой (или с кем-то еще) собираемся ехать в Москву, но на вокзале первый путь занят каким-то другим составом, и когда мы пытаемся его обойти, то слышим: «Туда нельзя — там ЗАКЛЮЧЕННЫЕ». Это слово больно ударяет меня, и я просыпаюсь… Днем за папой пришли трое. Сказали: «У нас есть ордер на обыск». А папа тихо (но я слышала) сказал маме: «Ордер на обыск и арест». При обыске взяли и антиминс, и облачение — признаки домашнего богослужения. Меня и младших братьев папа успел благословить, а старшие были в школе (учились во вторую смену) и его уже не застали. Но Господь чудесным образом подарил нашим родителям последнее свидание. На другой день мама поехала в Москву — сообщить родным и друзьям о случившемся. И в общий вагон пригородного поезда, где она сидела, два конвоира ввели папу, которого тоже везли в Москву. Они сидели в разных концах полупустого вагона и не только обменивались взглядами, но писали друг другу на запотевшем стекле. Папа начертил на стекле крест — последнее благословение и предвидение своей судьбы…

Поиски арестованного по разным тюрьмам Москвы ничего не дали. Только в конце 1937 года в одном из справочных окошек маме письменно ответили на ее просьбу со ссылкой на свою глухоту: «Отправлен в дальние лагеря без права переписки». Тогда никто еще не знал, что это означало. Видимо, на словах было сказано «на десять лет», потому что я считала: «Когда папа вернется, мне будет уже 21 год». И мама не теряла надежды на его возвращение. Во всяком случае, при последнем обострении давнишнего туберкулезного процесса, потеряв надежду на выздоровление, она написала ему прощальное письмо, где говорила, что если он и вернется, они уже не увидятся, так как ей «уже пора». И она умерла в июле 1942 года в Московском Туберкулезном институте.

Но уже без папы в нашем доме продолжалось служение Литургии. К нам периодически приезжал на две–три недели о. Александр Гомановский, тоже «непоминающий», из круга епископа Серафима (Звездинского). Его разыскивали «органы» и он не жил подолгу на одном месте. Снова приезжали из Москвы духовные дети, которым мама заранее сообщала, что «приедет тетушка». Меня спрашивают: «Как же она не боялась?» А она вообще была бесстрашной, и пишет в прощальном письме: «Я думала — так будет лучше для Тебя».

Правда начала открываться уже после маминой смерти, и то не сразу. В январе 1944 года В.И. Вернадскому (большому другу нашей семьи) в ответ на его запрос ответили по телефону из канцелярии М.И. Калинина что «М.В. Шик умер в дальнем лагере… 26 сентября 1938 года». Все — неправда, кроме факта смерти. В 1957 году получена справка из Московского городского суда, что «дело в отношении Шик М.В. производством прекращено за недоказанностью обвинения». В 1990 году брату Дмитрию пришел ответ из Комитета госбезопасности, где говорится, что М.В. Шик расстрелян 27 сентября 1937 года в г. Москве, но «о месте захоронения Вашего отца сведениями не располагаем». Дата расстрела — день Воздвижения Креста Господня! Это показалось символичным и было для нас немалым утешением. И уже в 1994 году выяснилось, что место упокоения о. Михаила Шика — всем теперь известный Бутовский полигон.

В заключение хочу привести одно четверостишие (по-моему — пророческое) из цикла «Страстная Седмица», написанного отцом в начале 1920-х годов:

Девятый час искупленья,
Последний вздох на кресте —
Да будет вам весть Воскресенья,
Вкусившие смерть во Христе!
Елизавета Михайловна Шик
Информационная служба Преображенского братства
Tags: история, репрессии
Subscribe
promo mka march 17, 2017 10:18 9
Buy for 20 tokens
Сто лет назад Россия лишилась царя. Сначала отрекся Николай II, а так как сына ему было жалко, и интересы семьи оставались для него превыше всего, то отрекся сразу и за наследника, переложив без предупреждения корону на брата. Младший брат последовал примеру старшего... Хаос нарастал, люди жили…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments