Кирилл Мозгов (mka) wrote,
Кирилл Мозгов
mka

Первый сюжет в свете. Часть 2

Свято-Филаретовский православно-христианский институт
Портрет Александра Иванова работы С.П. Постникова (написан по фотографии в 1873 году)
Портрет Александра Иванова работы С.П. Постникова (написан по фотографии в 1873 году)
Явление Мессии. 1837–1858 годы
Явление Мессии. 1837–1858 годы
Иоахим Патинир. Проповедь Иоанна Крестителя
Иоахим Патинир. Проповедь Иоанна Крестителя
Левая часть картины: будущие апостолы, Иоанн Креститель
Левая часть картины: будущие апостолы, Иоанн Креститель
Правая часть картины: всадники, «Гоголь», фарисеи, «дрожащие», раб и Христос
Правая часть картины: всадники, «Гоголь», фарисеи, «дрожащие», раб и Христос
Раб
Раб
Натурщица в повороте головы Христа
Натурщица в повороте головы Христа
Теодор Жерико. Плот «Медузы». 1819 год
Теодор Жерико. Плот «Медузы». 1819 год
Воскресение — Сошествие во ад. Эскиз запрестольного образа для храма Христа Спасителя. 1845 год
Воскресение — Сошествие во ад. Эскиз запрестольного образа для храма Христа Спасителя. 1845 год
Первый сюжет в свете (окончание)

Статья проф. А.М. Копировского в журнале «Русский мир», июнь 2012

В конце весны, 20 мая 1858 года, на одной из набережных Санкт-Петербурга происходила разгрузка необычного багажа. Огромный цилиндр с борта парохода был осторожно перенесен на землю. В цилиндре находилась свернутая в рулон картина. Она, как надеялся ее автор, должна была не только прославить русское искусство, но и произвести переворот в умах и сердцах, как он выражался, «любезных моих соотечественников».

Прибытие этой картины означало, что на родину возвратился после 28-летнего отсутствия (как Робинзон Крузо!) «римский затворник» — замечательный русский художник Александр Андреевич Иванов. В Риме он был почтен личным вниманием императора Николая I, побывавшего в его студии. «Прекрасно начал!» — эти слова грозного правителя России стали известны многим и способствовали притоку посетителей  в мастерскую, впрочем, и так немалому. Н.В. Гоголь, собеседник, друг и даже одно время наставник художника, представил его всей читающей России, включив очерк «Исторический живописец Иванов» в свою знаменитую книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». Но на родине Иванова картина все эти годы не была известна даже в фотографиях. Теперь ожидалось ее «явление» России. Вначале картину выставили в Зимнем дворце, для императора (теперь уже Александра II), его семьи и знати, затем — в Академии художеств, для широкой публики. Какова же была реакция?

Разочарование

Журнал «Сын Отечества» от 29 июня 1858 года напечатал заметку под названием «Публика перед картиной Иванова». В ней описаны любопытные сценки. Например: «Вот… нарядная дама опирается на руку господина в военном пальто. Подле этой пары крутится маленький, кругленький человечек…

— Какого вы мнения о картине-с? — спрашивает он у господина в военном пальто.

— Картина… гм… хороша, — выпускает тот сквозь зубы.

— Помилуйте-с, чего тут хорошего: это, концепции-с нет вовсе никакой, фигуры-с не только не изящны, некоторым образом даже не совсем благопристойны-с!

— Гм — да, а все-таки… хороша.

— Нет-с! позвольте поспорить, я так вовсе недоволен. Кричат: двадцать лет, двадцать лет! Да я-с тоже одиннадцать лет писал роман…

Далее. Толстая дама, в кринолинах и кружевах, с лорнетом и парой разряженных детей, смотрит на картину и твердит: Superbe! Magnifique! (великолепно! блестяще! — фр.) и вдруг, обращаясь к соседу, спрашивает его:

— …Что изображает эта картина?..»

Конечно, это были не единственные оценки, но общий тон оказался именно таким. «Это не апостолы, а какое-то семейство Ротшильдов!» — возмущался слишком национально-характерной и «низкой» натурой не кто иной, как знаменитый поэт Ф.И. Тютчев. А вот более мягкое мнение, но тоже невысокое: «…целая коллекция добрых агнцев, непорочных и благодушных» — столь ироничным было суждение о картине известного критика В.В. Стасова, весьма доброжелательно относившегося к художнику.

Разочарованы были и те, кто восторгался, видя ее в процессе написания. Е.Ф. Юнге (урожденная графиня Толстая), более чем через пятьдесят лет вспоминая о встрече с картиной, называет эту минуту «тяжелой». Она пишет: «На меня, как и на про чих, картина сделала неприятное впечатление какого-то ковра…» И добавляет: «…но потом, при воспоминании о ней дома, картина как-то постепенно внедрялась в меня и разбирала меня…» Увы, до «потом» доходили далеко не все.

Разочарование в картине сильно подогрел еще один «сын отечества» — некто В. Толбин (его статья в том же журнале предшествовала процитированной). Он упомянул, но не назвал «несомненные достоинства картины», а затем ясно произнес ей приговор: «…не вполне оправдала те тревожные ожидания, те несомненные надежды, которые порождала она, будучи еще незримой и окруженной ореолом таинственности…» Выражение «не вполне» стало только началом разгрома. Читаем дальше: «…большая часть из нас удалилась под влиянием будто какого-то страшного горячечного кошмара…» (это о лице раба на переднем плане внизу). Художнику напомнили, что если он хочет считаться художником христианским, то «лишняя нагота» недостойна изображения. А еще — что «воздушная перспектива соблюдена очень посредственно». С издевкой было сказано об отсутствии влияния на Иванова «замечательных художников» Европы и т.д. И, наконец, прозвучало главное обвинение: у Брюллова и некоторых других мастеров «каждая фигура… сама истолковывает зрителю, что желал изобразить создатель картины. У г. Иванова этого нет во многих группах!» О наличии и отсутствии влияний — чуть ниже. А вначале — о последней фразе «обличителя». Она, на самом деле, едва ли не высшая похвала художнику, потому что зафиксировала конец академизма как главного направления в русской живописи. Академизма — то есть направления в искусстве, идеализировавшего классические образцы (и процветавшего в многочисленных Академиях художеств). В нем все детали работали на раскрытие возвышенного, приподнятого над обыденным, почти всегда — назидательного замысла. В картине Иванова, несмотря на то, что связывало его с академизмом, последнего оказалось немного. Поэтому теперь посмотрим на картину уже не беглым взглядом, а внимательно.

Воплощение замысла

На берегу реки изображена толпа самых разных людей, разного возраста и пола, в разных позах, одетых в разные одежды или обнаженных. Но задача художника — не бытописательство, а изображение сути и смысла события. Поэтому на берег Иордана Иванов вывел не толпу, а — символически — весь иудейский народ. Люди пришли к пророку Иоанну, через которого, как столетия назад, Бог захотел что-то возвестить им. Иоанн грозно говорит о необходимости покаяния, то есть полного очищения жизни до самых ее глубин, до перемены мыслей. В знак этого люди погружаются в воды Иордана. Ведь скоро должен прийти Царь нового, Небесного Царства, Избавитель, Мессия, по-еврейски — «помазанник», а на греческом, международном языке того времени — «Христос». Сам пророк — только Его предшественник (по-славянски «Предтеча»). И, наконец, пророк, подняв руки, произносит: «Вот Он!»

Но, в самом деле — почему для реализации столь понятного сюжета потребовалось двадцать лет? Ведь эскиз, практически такой же по композиции, был готов еще в 1837 году, когда Иванов приступил к исполнению картины! Неужели за два года нельзя было перевести эскиз на большой холст? Наверное, какой-нибудь другой художник сделал бы это и за год или даже за несколько месяцев. А все остальное время, пока не кончится срок его пребывания в Италии за счет Общества поощрения художников, проводил бы в путешествиях. Или, наоборот, работал бы ради дополнительного заработка: за год-полтора можно было сделать очень много…

Однако эскиз не случайно получил название «первоначальный» — это была еще не картина, а только ее набросок. Эскизов, довольно больших по размеру, было сделано Ивановым несколько. Количество же этюдов, то есть изображений отдельных фигур, элементов пейзажа, даже драпировок, превысило 600 (!). Ни один художник в мире не обременял себя при подготовке к работе над картиной, даже очень большой, подобным «арсеналом». Зачем нужны были такие усилия? Ведь Иванов был уже не учеником, а академиком живописи. Что было не ясно самому художнику?

...

Итак…

Подведем итог. Иванов в работе над картиной намного опередил свое время. Он смог внутри академизма органично применить приемы, характерные для разных художественных стилей, как более поздних — реализма, символизма, так и значительно более ранних — иконописи, и, тем самым, выйти за его пределы. Но главное: ему удалось воплотить свой утопический замысел и показать явление Христа как «первый сюжет в свете», при всех недостатках картины — действительных и мнимых. Наградой за труд его жизни, наметивший в русском искусстве новые пути и прославивший его, было, как ядовито, но метко выразился тот же Герцен, пожалование «трупу художника» 15 тысяч рублей и Владимирского креста.

Но, во-первых, картина Иванова в храм все-таки попала. И не в один! Желающие могут убедиться в этом, придя, например, в московский храм Николы в Хамовниках (недалеко от метро «Парк культуры») или посетив в Туле храм Двенадцати апостолов… А во-вторых, — и это, конечно, гораздо важнее — его замечательное произведение, его личность оказали огромное влияние на ряд выдающихся русских художников конца ХIX — начала ХХ века. Более того, один из них в определенном смысле развил идею великой картины Иванова. О его труде как о «седьмом чуде» России в области искусства мы и расскажем в следующем номере журнала.

Tags: СФИ, искусство, культура, христианство
Subscribe
promo mka march 17, 2017 10:18 9
Buy for 20 tokens
Сто лет назад Россия лишилась царя. Сначала отрекся Николай II, а так как сына ему было жалко, и интересы семьи оставались для него превыше всего, то отрекся сразу и за наследника, переложив без предупреждения корону на брата. Младший брат последовал примеру старшего... Хаос нарастал, люди жили…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments