Кирилл Мозгов (mka) wrote,
Кирилл Мозгов
mka

О редакторской боязни живой народной речи. Часть 2

Лидия Чуковская

О редакторской боязни живой народной речи

Из статьи «Рабочий разговор : (Заметки о редактировании художественной прозы)»

1956

[Печатается по авторскому экземпляру cборника «Лит. Москва», в который Лидия Чуковская внесла некоторые поправки. Выкинутые ею слова и предложения заключены здесь в угловые скобки, а вставленные взамен выброшенных набраны курсивом.]

Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Маяковский писали на русском литературном языке, мощно раздвигая его пределы, черпая богатства из речи народа. Но они не только пользовались языком литературным и народным, как чем-то готовым, чем-то раз и навсегда законченным, — они и творили его. Материалом в этом созидании был для них и русский литературный язык, и языки иностранные, из которых можно было черпать наименования отвлеченных понятий, и звучащая вокруг живая народная речь, и сокровища русского фольклора. Изо всех этих элементов создавался индивидуальный стиль великих писателей. Пушкин писал по-русски, но и по-пушкински, Некрасов — по-некрасовски, Маяковский — по-маяковски. Они, как все истинные писатели, были не потребителями-иждивенцами, а создателями, творцами языка.

«У народа, у языкотворца, умер забулдыга подмастерье», — писал Маяковский после смерти Есенина. Роль писателя он определял, таким образом, как роль участника в языковом творчестве народа.



Желая похвалить одну из присланных ему рукописей, Толстой объяснял: «Язык же выше всякой похвалы... Это... сплошной живой язык с вновь образовывающимися словами и формами речи».

Литератор, желающий стать редактором, должен настойчиво, вполне сознательно, развивать в себе восприимчивость к особенностям интонации, голоса, стиля писателя и к тому стремлению «образовывать новые формы речи», которыми так восхищался Толстой.

«Язык его, до безумия неправильный, приводит меня в восторг; живое тело...» — писал Тургенев о языке Герцена.

В самом деле, если подходить к стилю Герцена только с точки зрения строгой логики и грамматической правильности — чуть ли не каждый абзац его гениальной прозы должен вызывать возмущение. Герцен писал о тишине в полях, о просторе:

«Вид полей меня обмыл...»

О самодержавии при Александре II:

«...оно созвало каких-то нотаблей и велело им молчать свой совет».

О московском барстве, устраивавшем пышные официальные банкеты:

«Удивлять стерлядями и кулебяками после того, как стерляди ели Муравьеву и кулебяки Каткову, как-то стало противно»
, — и этим грамматическим нонсенсом —
«ели Каткову и Муравьеву»
, или:
«а ведь Муравьеву обедают не трехлетние дети»
 — обедают кому! — подчеркнув холопское усердие, холуйство реакционного барства.

Герцен постоянно нарушал общепринятые нормы литературного языка, нарушал умышленно, созидательно, — достигал нарушениями той необычайной выразительности стиля, которая приводила в восторг читателей и между ними Тургенева.

Но как трудно ожидать от иного редактора, чтобы он был пленен своеобразием чьей-нибудь писательской индивидуальности! Встречаются у нас редакторы — и их немало! — которые не только не способны радоваться новизне, необычайности, своеобразию, но, перелистывая рассказ или повесть, вообще забывают, по-видимому, что перед ними художественное произведение, а не отчет. Они далеко не всегда руководствуются общеизвестной истиной: художественное слово — слово образное, оно обращено к воображению и чувству.

«Ученые утверждали,
 — пишет автор, —
будто чернокожие люди смахивают на обезьян». «Походят», 
— поправляет редактор, зачеркивая
«смахивают»
. Автор рассказывает о прекрасном, шумном кедре. Синицы весь день прыгают по его ветвям, издали кажется, словно кедр щебечет.
«Стоит он весь живой,
 — пишет автор, —
и тянется зелеными ветками все выше и выше к солнцу»
. Редактору показалось, что написать про кедр
«стоит весь живой»
слишком смело.
«Стоит он весь зеленый»
, — поправил редактор.
«Если махать проволокой перед магнитом, то в ней заводится электричество»,
 — пишет автор.
«Возникает»,
 — интеллигентно поправил редактор.
«Страшно ей, наверно, на островке жить,
 — пишет автор о птице. — 
В сильный шторм волны и до гнезда дохлестывают».
Слово
«дохлестывают»
показалось редактору излишне сильным.
«Доходят»
, — аккуратно поправил он...

Примеры этих микроскопических исправлений заимствованы мною из разных рукописей, представленных разными авторами в разные редакции в разное время. К чему же дружно, хотя и не сговариваясь между собой, стремились редакторы? Как можно характеризовать мелкие стилистические изменения, внесенные ими в текст? Странно выговорить: во всех этих случаях редакторы вели борьбу с образной речью. Писатель искал слóва-образа, редактор — слóва-значка. Каков же результат? Смысл каждой из приведенных фраз сделался беднее.

«Ученые утверждали, будто чернокожие люди смахивают на обезьян»,
 — тут
«смахивают»
говорит не только о сходстве; нет, это же слово подчеркивает, что ученые презирали чернокожих, и оно же подсказывает читателю, что автор ни в грош не ставит суждение этих ученых. В данном контексте слово
«смахивают»
весьма содержательно, богато смыслом;
«походят»
 — гораздо беднее. У него одна-единственная смысловая нагрузка, а у вычеркнутого слова их было по крайней мере три. И 
«живой кедр»
в приведенном контексте гораздо богаче, чем
«зеленый»
: за словом
«живой»
мы видим синиц, которые прыгают на дереве, слышим их щебет; в воображении возникают солнечные пятна, а может быть, и шум ветра...
«Стоит он весь живой...»
Заменить слово
«живой»
словом
«зеленый»
 — поправка, казалось бы, небольшая и якобы точная: ведь дерево-то и в самом деле зеленого цвета! Но это мнимая точность — точность справочника, а не поэтического произведения, — и в данном случае весьма злостная, прямо губительная: одним ударом поправка убила и ветер, и синиц — все содержание образа... Поэтическое слово потому и выразительно, что ему присуща большая емкость. «Каждое художественное слово... тем и отличается от нехудожественного, — объяснял Лев Толстой, — что вызывает бесчисленное множество мыслей, представлений и объяснений».

Эту емкость, это «множество» следует беречь. Незначительная, еле заметная поправка, замена всего только одного слова другим — еще одна замена, вытравляющая образ, еще одна — и текст неизбежно блекнет, теряет долю своей поэтичности, а читатель — долю предназначавшегося ему богатства.

Перелистывая рукопись и следя за подчеркиваниями редактора из страницы в страницу, с удивлением замечаешь, что иной редактор пугается всякого, самого обычного тропа: олицетворения, преувеличения, сравнения...

«Ни один листик невиданных дотоле деревьев не должен был пропасть для науки»
, — пишет автор, говоря о благородной жадности ученого, оказавшегося на неисследованном острове. «Гипербола?» — спрашивает на полях редактор, подчеркивая слова «ни один листик», как бы уличая автора в каком-то недостойном поступке.

«Она протянула вялую руку с убегающими синими жилками»
, — пишет автор о больной женщине.

Редактор вычеркивает слово

«убегающими»
. Разве жилки могут куда-нибудь убегать?

«Рыбы плавали в тишине аквариума,
 — пишет автор. — 
Им снились ленивые рыбьи сны. Трава спала. Спали камни...»

Редактор подчеркивает весь этот абзац и ставит на полях большой вопросительный знак. Легко догадаться, что смутило его: ведь на самом-то деле рыбы едва ли видят сны! А уж камни и травы спать наверняка не способны.

«Они шли,
 — пишет автор, —
а за их плечами опять раздавалась музыка... Или, может быть, это был музыкальный след, оставшийся в воздухе?»

След, оставшийся в воздухе! След — не от реактивного самолета, от музыки! Редактор подчеркивает эту несообразность и снова ставит на полях вопросительный знак.

Хорошо, что этому редактору в свое время не попались рассказы, в которых он мог бы прочитать такие слова:

«ночь росла и крепла»
или
«домá уходят куда-то, смеясь им в лицо темными пятнами своих окон».

Ночь — растет! Разве ночь ребенок? Домá уходят, и окна смеются?! Да разве они люди?.. Какой удивленной чертой подчеркнул бы редактор эти нелепые фразы из «Старухи Изергиль» и «Деда Архипа и Леньки», какой большой вопросительный знак поставил бы он на полях! Ведь окна в такой же степени не способны смеяться, как камни спать, а рыбы — видеть сны, а музыка — оставлять след в воздухе!

Лит. Москва. М., 1956. [Вып.] 2. С. 757–766




Tags: русский язык, цитаты
Subscribe
promo mka march 17, 2017 10:18 9
Buy for 20 tokens
Сто лет назад Россия лишилась царя. Сначала отрекся Николай II, а так как сына ему было жалко, и интересы семьи оставались для него превыше всего, то отрекся сразу и за наследника, переложив без предупреждения корону на брата. Младший брат последовал примеру старшего... Хаос нарастал, люди жили…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments