Кирилл Мозгов (mka) wrote,
Кирилл Мозгов
mka

О редакторской боязни живой народной речи. Часть 1

Лидия Чуковская

О редакторской боязни живой народной речи

Из статьи «Рабочий разговор : (Заметки о редактировании художественной прозы)»

1956

[Печатается по авторскому экземпляру cборника «Лит. Москва», в который Лидия Чуковская внесла некоторые поправки. Выкинутые ею слова и предложения заключены здесь в угловые скобки, а вставленные взамен выброшенных набраны курсивом.]

Легко примиряясь с пустотами и банальностями гладкого литературного стиля; не всегда препятствуя проникновению на страницы книг, газет, журналов элементарных грамматических ошибок (вроде

«встал»
вместо
«остановился»
,
«одел»
вместо
«надел»
;
«катастрофа чего-нибудь»
вместо
«катастрофа с чем-нибудь»
,
«процесс над вредителями»
вместо
«процесс вредителей»
и т. д.); не ведя достаточно упорной борьбы с канцеляризмами (вроде
«нахождение статьи в сборнике доказывает»
или
«передача себя Ивановым в руки жандармов показывает»
), — короче говоря, не замечая действительных и весьма злокачественных пороков текста, иные редакторы, рецензенты и критики проявляют прямо-таки болезненный испуг перед словами и выражениями, заимствованными из живой речи. И не только разговорной. Под предлогом борьбы за чистоту языка < — борьбы, завещанной нам Горьким, —> иной педант настойчиво преследует все, что не соответствует его представлениям о гладкописи и выходит за пределы его собственного — порой не слишком богатого — словаря. Крылов, Грибоедов, Некрасов, Толстой учились языку у народа — это известно редактору. На страницах произведений Горького, Шолохова, Фадеева звучит народная русская речь — щедрая, яркая, меткая, разнообразная. Редактору известно, что литературный язык постоянно обогащался и обогащается речениями языка народного, питается ими. И все-таки, заметив на странице слово
«шматок»
, или
«шебаршиться»
, или
«дырье»
, или
«кадь»
, или выражение
«выплакать письмо»
, он аккуратно подчеркивает его и на всякий случай ставит на полях птичку. Он не уверен, существуют ли такие слова, а если и существуют, то будут ли они понятны читателям.



Редактору, по большей части жителю городскому, многие слова представляются просторечьем, а то и архаизмом. Он забывает о том, что читатель, в особенности подросток, обладает чутьем к родному языку, что он легко усваивает смысл слова, даже неизвестного ему, по аналогии или из контекста, что одна из задач всякой книги — в первую очередь юношеской — расширять и углублять представления читателя о мире, о жизни, о быте, об отношениях между людьми, а достичь этого, не расширяя словаря, невозможно... С такой же энергией, как и отдельные слова, преследует редактор выражения и фразы, воспроизводящие синтаксис и интонацию разговорной речи:

Дядя Яша «узнáет, уж ремня достанется!»
 — говорит один школьник другому. Редактор подчеркивает последние три слова. По-видимому, он находит фразу недостаточно интеллигентной. Быть может, ему хотелось бы, чтобы было сказано так:
«Если дядя Яша узнает, он накажет тебя ремнем».
Но тогда жизнь отлетела бы от этой мальчишеской реплики; фраза сделалась бы книжной, переводной, сухой... Исчез бы возраст говорящего, исчез бы его характер, а заодно исчезло бы и место действия — школа в далеком от центра рабочем поселке.

В настоящее время Детгиз выпускает собрание сочинений А. Гайдара. Редакторы проделали сложную текстологическую работу. В результате тщательного сравнительного анализа отдельных изданий, а иногда и рукописей читатель получает выверенный, избавленный от искажений гайдаровский текст. <Это большая радость.> Однако та же работа дает возможность увидеть, в каком направлении производилось редактирование текстов в разных издательствах — при жизни автора и после его смерти.

Тут та же борьба педантов с народной речью, с жизненно-верной разговорной интонацией.

«Она... надела на босу ногу туфли и ушла»
, — пишет автор.

«На босые ноги»
исправлено в одном из изданий.

«Хотел Васька бежать разыскивать Петьку, а Петька и сам навстречу идет»
, — вполне разговорно, как бы от имени мальчика, сказано было в первом издании.

«...А Петька сам навстречу идет»
 — напечатано в одном из последующих. Убрано всего только маленькое словечко и, но сказовая интонация, присущая фразе, исчезла.

Герой гайдаровской «Школы» обменял свое пальто на долгожданную красноармейскую шинель. Ротный Сухарев доволен обменом: пошлет пальто домой —

«дома баба куда как рада будет!»
 — с увлечением говорит он.

В одном из последующих изданий редактор весьма находчиво убрал слово

«куда»
. Вместе с этим словом ушла из восклицанья бурная радость бабы — и самого ротного.

Настойчивая борьба Горького против всяких

«подъялдыкивать»
,
«скукоживаться»
,
«базынить»
, против тех беззастенчивых
«выкулдыкиваний»
, которыми некоторые писатели засоряли литературу в тридцатые годы: призывы Горького оградить литературный язык, созданный великими мастерами, от областных провинциальных словечек, без толку, единого щегольства ради вплетаемых в текст, были превращены иными редакторами (а также педагогами и критиками) в борьбу против всякого своеобразия языка, в отстаивание его мертвенной догматической нормативности.

Об этой вредоносной борьбе гневно писал у себя в дневнике Борис Житков:

«Все правки в сторону обесцвечивания текста на манер грамматической литературности. Язык этот утверждает, что ничего не случилось».

В самом деле, гладкий, правильный, книжный, письменный язык годится для толкового и благополучного отчета; в отчете не уместны внутренние жесты, взволнованность, гул спорящих голосов, слезы в горле или откровенный смех. Для отчета довольно и узкого словаря и одной-двух интонаций, потому что отчет по большей части изображает не жизнь в ее противоречиях, а определенным образом очерченный круг явлений. Но писатель призван изучать жизнь во всей ее сложности. Как же писать о жизни, не пользуясь живым словом? Для изображения людей нашей огромной, многонациональной страны, их труда, их быта, их мыслей, окружающей их природы словарь нужен богатейший, интонации разнообразнейшие. Пейзаж тайги не похож на морской. По-иному говорят люди разных поколений, разных профессий; по-иному в Москве, по-иному в Сибири. Общий культурный подъем в стране вовсе не обозначает исчезновение краевых, профессиональных, возрастных различий в народной, а стало быть, и литературной речи. Собственно тот литератор и называется художником, который обладает обостренно тонким слухом ко всем оттенкам родного языка, умеет поставить их на службу идеям и характерам и, создавая портреты героев, использовать все лексическое и интонационное разнообразие [в авторском экземпляре изменен порядок слов:интонационное и лексическое], таящееся в народной и литературной речи.

Собрание сочинений М. Горького — наглядный комментарий к его статьям о языке.

Действительно,

«выкулдыкиваний»
мы у него не встретим. К нарочитому вкраплению в текст областных словечек для создания бутафорского «местного колорита» он не прибегал. Но и до и после революции, в очерках, в романах, в статьях, Горький, о чем бы и для кого ни писал, пользовался и редко употребительными, и старинными, и 
областными
словами.

Редактор, который, судя по подчеркиваниям в рукописи, опасается, что читатель не поймет фразу

«они поднялись на взлобок»
или выражения
«кружная дорога»
(сам он, по-видимому, знает только пригорок, холм и только окружную дорогу), этот редактор легко обнаружит в сочинениях Горького такие слова, как
«ведун»
, вместо распространенного колдун, волшебник,
«упокойник»
вместо общепринятого покойник, отнюдь не общерусскую
«горнушку»
и старинные
«оные, кои, сие»
(в статьях, написанных в тридцатые годы нашего века), и не зарегистрированные в словаре
«волнишки»
вместо маленьких волн, и искаженные на татарский лад русские слова:
«тырактыр — железная лошадка»
,
«пылатил налоги»
 — и многие и многие сотни слов, которые могут смутить редактора, привычного к речи бесцветной и не знающего никакого быта, кроме городского.

Надо ли объяснять, что «ведун» или «горнушка» — это, разумеется, не описки и не ошибки мастера, а краски на его палитре?

«Для писателя-„художника“, — говорил Горький, — необходимо широкое знакомство со всем запасом слов богатейшего нашего словаря и необходимо уменье выбирать из него наиболее точные, ясные, сильные слова». Мнимые защитники чистоты языка желают помнить из всех формулировок Горького только определение «чистый», упорно, нарочито забывая об определениях «богатый», «сильный». И самое главное: они не умеют понять, что в художественном тексте нет слов дурных или хороших, существующих вне задачи, вне художественного замысла. Слово не бывает плохим или хорошим само по себе. Оно либо пригодно, в строю других слов, для достижения поставленной художником цели, либо нет. Чтобы судить о пригодности или непригодности отдельного слова, надо понимать цель, то есть <идейно->художественный замысел всего произведения, данной главы, страницы, абзаца.

«Немцы наводнили своими войсками Украину, вперлись и в Донбасс»
, — написано в «Школе» Гайдара.

Что же? Пугаться тут слова

«вперлись»
?

Или:

«Революцию устроили... Вся сволочь на прежнем месте»
, — говорит фабриканту о февральской революции в той же повести сторож.

«Мы рановато укладываемся дрыхнуть на дешевеньких лаврах...»
 — пишет Горький в статье «Литературные забавы». И надо быть безнадежным ханжой, чтобы, прочитав эти абзацы, упрекнуть писателей в употреблении грубого слова. Оно тут не зря грубое.

Горького не упрекали — и в данном случае Гайдара тоже. Но иные редакторы не желали и не желают судить о слове с точки зрения идейной и художественной задачи: характеристики того времени, когда оно произносится, лица, которое его произносит, той обстановки, в которой звучит это слово. Они попросту, не затрудняясь определением задач, подчеркивают и зачеркивают такие, изволите видеть, немыслимо грубые слова, как, например, «шкирка» («ты меня за шкирку тащил!»). Случается, что слово

«дурак»
, даже сказанное по адресу таракана, пробуждает в педанте-редакторе если не тигра, то, во всяком случае, классную даму.
«Что, я нарочно таракана посадил?
— говорил мальчик в „Школе“ Гайдара. — 
Сам он, дурак, заполз и удавился, а я за него отвечай!»
В одном издании «Школы», между прочим даже и не предназначавшемся для детей, классная дама взяла верх: слово
«дурак»
было выкинуто... И это случай не единственный, весьма характерный. (Кстати говоря: мы потому и не считаем нужным, приводя примеры подчеркиваний, вычеркиваний, пометок на полях, — все они подлинные! — проставлять фамилии редакторов, что, к сожалению, приемы так называемой «стилистической правки» в большинстве редакций единообразны. Задача наша не в порицании того или другого редактора, а в выяснении, разборе и классификации наиболее вредоносных тенденций и ошибок, укоренившихся в повседневной редакторской практике... Оценивая характеры героев, композицию частей, рукопись в целом, редакторы весьма расходятся друг с другом, но, скажем, в борьбе с разговорной интонацией или с так называемыми грубыми словами проявляют удивительное единодушие.)

Многие редакторы так же, как и со словами, которые им представляются грубыми, упорно и без всяких размышлений воюют и со «старинностью» слов.

«Дед кивнул.

— Благодарствуйте! — сказал он, вздыхая».

Редактор подчеркивает слово «благодарствуйте». «Зачем этот старинный язык?» — строго спрашивает он на полях.

Казалось бы, ясно: затем, чтобы создать образ «деда» — старика, чья молодость прошла не в наше время. На речи этого деда-краснодеревщика отразилась среда, общение с «господами». Вот он и говорит так, как принято было говорить в барских передних. Но редактор не желает считаться с целью, с замыслом. Он видит слово само по себе — отдельно, и если сейчас так не говорят — оно, в его глазах, подлежит истреблению.

В рецензии на книгу М. Прилежаевой «С берегов Медведицы», — рецензии, кстати сказать, вполне благожелательной и справедливой, — критик приводит в качестве неудачной такую фразу:

«Страстно хотел Миша, чтобы живописец из гордости расправился со своим поперечником»
. Чем фраза неудачна — критик не указывает, но укоризненным жирным шрифтом выделяет слово «поперечник»... По-видимому, оно звучало бы для него естественно лишь в таком контексте:
«Сколько сантиметров в поперечнике?»
Но деревенский подросток, Миша Калинин, про которого написана книга, вероятно, знал, что «поперечником» называется по-русски человек, идущий поперек. Знает и современный читатель слово «перечить», «упрекать». Писательница, произнося это слово от имени своего героя — деревенского паренька, привезенного в столицу в конце прошлого века, — характеризует им и паренька, и среду, в которой мальчик вырос... Существует чудесная русская поговорка: «Не люби друга потатчика, а люби друга поперечника». Жаль, если рецензент или редактор умеет любоваться народным русским словом только в учебниках по фольклору...
«На пригорке белела церквушка»
, — пишет другой автор.
«Маленькая церковь»?
— предлагает редактор на полях.

«Протока»
,
«на выходе из проулка»
(вместо
«выходя из переулка»
),
«круги
(на плите. — Л. Ч.)
были покрыты изгарью и выплесками»
 — для чего употреблять в повести эти и подобные им слова? — молча, но укоризненно спрашивает редактор, ставя птички на полях рукописи, где речь идет о Забайкалье.

Для чего? Правильнее было бы спросить, почему они употреблены. Потому же, почему Лев Толстой употреблял слова «леха», «севалка», «прополонная рожь», когда от изображения людей, беседующих в гостиных, переходил к крестьянам; потому же, почему Гоголь, взглянув на царицу Екатерину глазами своих героев-запорожцев, увидал даже ее в украинской свитке и в красных сапогах; потому же, почему Шолохов, как только привел своих героев на Дон, как только услышал плеск донской воды, так и заговорил донскими словами:

«За кормой журчилась, плакала вода...»
Художник видит своих героев в неразрывной связи с окружающей их природой, с их бытом, заражается речью от них; употребляя слова, принятые в том или другом крае, даже в прямой авторской речи, писатель как бы сливается со своими героями, невольно смотрит их глазами, слышит их ушами, усваивает их душевный строй. Слова, заимствованные из словаря героев и употребленные автором в изображении пейзажа, или одежды, или орудий труда, углубляют подтекст, струят тот естественный воздух, в котором работают, думают, борются, движутся люди. Если происходит это без нарочитости, органично, если областные слова употреблены с чувством меры и тактом — их нельзя истреблять, они чудодейственные помощники автора, слова-созидатели, слова-строители: благодаря им за плечами людей проступает образ еще одного героя книги — того заманчивого края, где эти люди живут.

«Язык надо бы по всем отделам держать в чистоте, — писал Лев Толстой, — не то, чтобы он был однообразен, а напротив — чтобы не было того однообразного литературного языка, всегда прикрывающего пустоту».

Итак, чистый язык — это вовсе не пресный, не бедный язык, а наоборот — изобильный. Чистота языка — это не бледность, не однотонность, а выразительность, разнообразие, богатство. Гладкие фразы, всегда прикрывающие шаблонные мысли, готовые чувства, — вот что должен был бы преследовать редактор. А он вместо этого подчеркивает в тексте меткую и мудрую народную поговорку.

«Стоп! Выключай мотор!
— говорит на собрании молодой рабочий изолгавшейся девчонке. — 
Кривое кривым не исправишь».

Редактор подчеркивает «кривое кривым» и ставит на полях вопросительный знак...

...Не следует превращать борьбу за чистоту языка в борьбу за его оскудение. Пресный, бескрасочный, книжный язык, быть может, годен для отчета или для назидательного рассказца (который, скажем в скобках, и сам никуда не годен, потому что не пахнет жизнью), но в правдивой художественной прозе, призванной бесстрашно воплощать жизнь во всех ее противоречиях, — он неуместен. Точнее говоря: им не обойдешься. Разумеется, вводить в литературу поговорки, областные слова, народную, порой грубоватую речь следует умеючи, со всей осторожностью и ответственностью. Но никакую работу над языком нельзя производить механически.

<Горький предупреждал, что вопросы, связанные с языком, сложны, что иногда слишком простой ответ — вредный ответ, никакую работу над языком нельзя производить механически.> Работа над языком — это не внешняя и не простая работа: она заключается вовсе не в том, чтобы отмечать на странице всякое мало-мальски необычное слово. Надо уметь слышать и видеть мир, который создает своим искусством художник, и идти этому миру навстречу. Механическим подчеркиванием слов, заподозренных в областном происхождении, тут ничего не возьмешь. Ссылки же на то, что читатель не поймет русского слова, если оно предстанет перед ним в не совсем обычном виде, пора бросить. Читатель не иностранец среди родных корней. Зная слова «гарь», «гореть» или «плеск», «выплескивать», он без усилия разгадает слова

«изгарь»
,
«выплески»
. Оберегать читателя следует от языка гладкого и бюрократического, а не от русского.

Да, сложны обязанности редактора... «Язык — народ, в нашем языке это синонимы, и какая в этом богатая, глубокая мысль!» — говорил Достоевский.

И какую великую ответственность возлагает эта мысль на писателя, а вместе с ним и на редактора художественных произведений!

Лит. Москва. М., 1956. [Вып.] 2. С. 757–766



Tags: русский язык, цитаты
Subscribe
promo mka march 17, 2017 10:18 9
Buy for 20 tokens
Сто лет назад Россия лишилась царя. Сначала отрекся Николай II, а так как сына ему было жалко, и интересы семьи оставались для него превыше всего, то отрекся сразу и за наследника, переложив без предупреждения корону на брата. Младший брат последовал примеру старшего... Хаос нарастал, люди жили…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments