Кирилл Мозгов (mka) wrote,
Кирилл Мозгов
mka

9 сентября 1990 был убит прот. Александр Мень


Прот. Александр Мень (22 января 1935, Москва — 9 сентября 1990)

"Его не стало в живых. 9 сентября 1990 г., за день до Усекновения главы Иоанна Предтечи, топор убийцы рассек его голову. Голову священника на пути в храм. Недруги столько корили его нерусской его кровью (кровью ветхозаветных патриархов), и вот теперь кровь его навсегда смешана с русской, с московской землей. С землей края преподобного Сергия. Более нерасторжимой связи и быть не может. Как часто за это столетие земля наша орошалась священнической кровью! Настал черед и для его крови.

Было бы неправдой — утверждать, будто уважение к мученической кончине свойственно одним только христианам. Оно, это уважение, отличает живую душу от мертвой, людей — от нелюдей. Но христианин приучен понятиями своей веры видеть в такой кончине высшее подтверждение смысла прожитой жизни, славу, которая дается не всякому и которую нужно заслужить. (Как говорил однажды о. Александр: "Мы поднимаемся на гору, и по пути у нас столько ошибок, столько открытий! Но на самой вершине горы — крест"). Подумаем: день за днем священник по богословскому смыслу литургии участвует в крестной Жертве своего Учителя; и вот собственная его жертва сливается с той Жертвой.

Пролитая кровь — великая сила. Если о ней забывают, это проклятие. Если о ней помнят, как должно, это благословение земле. Нашей, русской земле.

Страшный и славный страстотерпческий удел постиг очень радостного человека. Скажем проще, по-житейски: веселого человека. Одного из тех, что простым своим присутствием гонят вон глухонемого беса уныния, излечивают от черной немочи, очищают воздух, которым стало невмоготу дышать. Многочисленные чада отца Ферапонта — помните антагониста отца Зосимы из "Братьев Карамазовых"? — находили, находят и будут находить эту веселость несовместной с духовным подвигом, со священническим саном. Однако не они, а он был избран для такого конца; поневоле задумаешься. Их серьезность — рукотворная, от человеков; а конец — от Бога. Что до обыкновения отца Александра вести себя, мне вспоминаются слова очень злого критика христианства — Фридриха Ницше. Последний говорил, что христиане-де неубедительны для него самым своим видом, потому что больно уж они "unerlost" — по ним не чувствуется, что Христос их вправду искупил, избавил, вызволил из кабалы зла. Христианам стоит иногда вполуха прислушаться к таким нападкам — может быть, удастся извлечь для себя "от противного" духовную пользу. Но сейчас я веду к тому, что про отца Александра нам Ницше не смог бы повторить своего словечка "unerlost". Ликующая свобода чад Божиих, твердое знание, что смерть и ад в самом деле бессильны, что от любви Христовой вправду ничто не может отлучить — "ни смерть, ни жизнь" (Рим. 8:38), — в каждом жесте, в каждой интонации, сквозь отчаянную каждодневную усталость. Это могло казаться "жовиальностью" — а было едва ли не буквальным исполнением слова апостола Павла: "Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь!" (Фил. 4:4).

Судить о веселости отца Александра следует с тем большей осторожностью, что ведь за ней — опыт верности вере в годы Великого Отступничества, когда верных оставалось очень, очень мало, и каждый из верных непосредственно ощущал на себе отяжелевшую руку князя мира сего. Верность эта была унаследована от матери. Елена Семеновна крестилась вместе со своим семимесячным сыном у катакомбного священника, когда на дворе стоял 1935 год, атеисты без лишней застенчивости официально именовали себя безбожниками, а исчезновение христианства в советском обществе планировалось запросто на общих основаниях с другими подробностями пятилеток. Александр Владимирович Мень был рукоположен в сан диакона и затем священника, когда война на уничтожение против христианства перешла в менее кровавую, но весьма разрушительную стадию хрущевских гонений. И ведь не в одних внешних гонениях было дело. Те участники религиозно-философских кружков, которые позднее, при Брежневе, теряли работу или даже шли в тюрьму, ощущали хотя бы пассивное сочувствие интеллигенции, хотя бы непоследовательные попытки помощи из-за рубежа; о них знали, их уважали. Напротив, в сталинские и даже хрущевские годы имело место единственное в своем роде психологическое давление: общество навязывало верующему роль не то, что бы "инакомыслящего" — какое там! — а попросту глупца из глупцов, который по своей вредной дикости все еще не узнал то, что обязан знать каждый грамотный человек. "Но наука доказала, что души не существует", — как сказано у Николая Олейникова. Против верующего — все: не только "органы", не только "официоз", но и общественное мнение снизу доверху, включая либералов "оттепельной" формации. Трудно не дрогнуть, когда все шагают в ногу и атеизм наслаждается статусом самоочевидной аксиомы. Кому охота быть белой вороной! Когда в свои школьные и студенческие годы Алик Мень неуклонно пополнял свое религиозное образование, — за этим стоял такой подвиг верности, о котором трудно составить себе понятие современному юноше, щеголяющему знанием Отцов Церкви, Владимира Соловьева, отца Павла Флоренского. И хочется спросить: где были тогда нынешние судьи недостаточно строгого православия отца Александра — на комсомольских ли собраниях или еще на пионерских сборах?

Против духовной мнительности верующих раз и навсегда предостерегла вечно актуальная четырнадцатая глава «Послания к Римлянам»; лучше апостола Павла, право, не скажешь. Но я-то помню время, когда и те православные, которые были по типу ментальности резко отличны от отца Александра, отзывались о его деятельности очень уважительно. Уж слишком уникальной была эта деятельность для 60-х годов. Из всех религий христианство менее всего может быть сведено к "отправлению культа" — но именно так поступали с ним на официальнейшем уровне законодательных и конституционных формулировок, не говоря уже о каждодневной практике. Недаром самая святая часть христианского канона называется Благой вестью; в самом центре христианской веры — весть, которую надо принять и передать дальше. На каждого христианина, тем более на каждого священника долг апостольства и миссионерства возложен евангельскими словами Христа: "Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа" (Мф. 28:19). Но на языке времени исполнение этого долга называлось "религиозной пропагандой" и приравнивалось к наказуемым преступлениям. Здравомысленные люди успокаивались на том, что невозможное — невозможно. И когда среди недоброго, враждебного молчания зазвучал одинокий голос в защиту веры, апостольский, миссионерский голос, обращенный прямо к современнику, — как объяснить молодым, что это означало в те годы?

Подчеркнем еще раз, что голос этот с самого начала адресовался точно и конкретно к современнику. Есть искушение — вывести Церковь из движения истории, "дабы подальше от людей она была еще святей", как давно было сказано в эпиграмме поэта-символиста Вяч.Иванова. Оно конечно, от людей одни неприятности, так что было бы куда благообразнее устроить Церковь без людей, из одних ангелов, — но ничего не поделаешь, это противоречило бы ясно выраженной воле Христа, основавшего Свою Церковь для спасения несовершенных, грешных людей: мытарей, блудниц, разбойников, — и даже, что особенно трудно, книжников. Людей, каковы они есть. "Фарисеи сказали ученикам Его: для чего Учитель ваш ест и пьет с мытарями и грешниками? Иисус же, услышав это, сказал им: не здоровые имеют нужду во враче, но больные" (Мф. 9:11-12).

...И даже книжников. Как все знают, специальным объектом миссионерских усилий отца Александра стало совсем особое туземное племя, которое зовется советской интеллигенцией. Племя со своими понятиями и преданиями, со своими предрассудками, по степени дикости в вопросах религии подчас превосходящее (и уж подавно превосходившее лет тридцать назад) самые дикие народы мира. Племя, с которым миссионер должен разговаривать на его собственном туземном языке; если нужно — на сленге. Только не надо с нажимом повторять, до чего же хорошо отец Александр владел языком светской культуры, с удивлением констатировать, что он, подумать только, мог наилучшим образом поговорить с людьми науки, искусства и литературы на темы, близкие для них. Все это — чистая правда, однако ;. не в меру умиляться этому — несоразмерно с масштабом его жизненного дела. Поразительна не его разносторонняя образованность; он был человек очень одаренный, очень живой, очень сильный, и этим все сказано. Поразительно другое — как эта образованность без малейшего остатка отдавалась на служение Богу и людям. О чем думать куда полезнее, чем о его эрудиции, так это о его умной, свободной и в основе своей смиренной открытости навстречу своим современникам — сбитым с толку, духовно искаженным творениям Божиим и носителям образа Божия. Ибо для того, чтобы помочь ближнему, не отпугивая непомерно высокой и непомерно тонкой духовностью, не подавляя строгостью вкуса, не сковывая мощью собственной индивидуальности, смирения нужно больше, чем для самых смиренных словес и телодвижений. Как сказано в одном стихотворении Киплинга, "не выглядеть чересчур хорошим и не говорить чересчур мудро", "don't look too good nor talk too wise".
Может быть, труднее всего не оказать помощь, а помочь принять помощь.

Мы назвали его очень сильным человеком; это едва ли не самая очевидная из его характеристик. Но бывает сила, которая крушит и глушит все вокруг, — а от его силы все кругом расцветало".


См. также День памяти о. Александра Меня

Tags: вера, память, христианство
Subscribe
promo mka march 17, 2017 10:18 9
Buy for 20 tokens
Сто лет назад Россия лишилась царя. Сначала отрекся Николай II, а так как сына ему было жалко, и интересы семьи оставались для него превыше всего, то отрекся сразу и за наследника, переложив без предупреждения корону на брата. Младший брат последовал примеру старшего... Хаос нарастал, люди жили…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments